Современная автодорога регионального значения 17К-2 «Муром – М-7 «Волга» в немалой степени повторяет старинный тракт между древними Гороховцом и Муромом. Эта дорога и несколько веков назад ныряла в овраги, петляла по лесу, бежала по деревенским улицам, мостам и гатям среди болот и рек. Гороховецко-муромский тракт был и торговым, и почтовым, и этапным, а потом стал проселочным и, наконец, был забыт. Мы вооружились картами 1850 года и проехали по тракту там, где смогли.
Стартовали мы из Гороховца. Если вы еще не бывали в этом городке, то знайте, что это кладезь каменных палат и деревянного теремного модерна. Так что рекомендации искусствоведа и живописца Игоря Грабаря (1871–1960) еще пока в силе:
«Пошли бродить по городу, который весь как бы оказался застывшим с самого конца XVII века. Казалось, что это не город, а два-три десятка церквей, разбросанных по горе в каком-то игрушечном стиле. А сколько здесь старых ворот и оград, сколько старых домов… Мы ходили весь вечер и часть ночи как во сне… Другого такого Китежа я не знаю».
Уверена, что первый путь, который связывал два древних города Гороховец и Муром, шел по рекам Клязьме и Оке. Летом – водный, зимой – санный. Все же дорога через лес и болота не была легкой, хотя с освоением тех земель и ее пришлось пробить. Еще в середине XIX века здесь по Гороховецкому и Муромскому уездам летели почтовые тройки, шли обозы с товарами, гнали каторжан. Крестьяне прилегающих деревень чинили гати и наводили весной мосты под страхом штрафов.
Но уже в 1839 – 1845 годах Москву, Владимир и Нижний Новгород соединило прямое щебеночное шоссе, в 1862 году – железная дорога, а в 1880 году первый поезд прошел от Мурома до Коврова. Эти новые магистрали и взяли на себя перемещение пассажиров, почты, грузов и арестантов. Письма из Гороховца в Муром поехали не на почтовой тройке темными лесами и оврагами, а цивилизованно и централизованно через Владимир. Дорога начала глохнуть без почтовой гоньбы, была признана второстепенной, но продолжала служить местному сообщению и еще до сих пор местами делает свою работу.
Итак, мы выехали из Гороховца с картой 1850 года. Пару веков назад нам бы предстояли 86,5 верст пути, четыре перегона и три промежуточных почтовых станции с постоялыми дворами и трактирами, где путнику полагалось ожидать подменных лошадей, уступая их нарочным и скучая за казенным самоваром и скромным сельским ужином. Это не касалось тех, кто путешествовал на своих лошадях и со своей провизией. Вот этот вариант вполне наш!
Итак, Гороховец, вытянувшийся сегодня вдоль М7 – это в реалиях 1850 года село Красное. Выезжать на Муром, как и 175 лет назад надо в сторону Москвы. Современная автодорога очень точно повторяет прежний тракт. Кстати, попались заметки, что иногда из Гороховца выезжали в Москву через Городищи. Но на карте тракт шел все же через Красное. Возможно, это бы более равнинный вариант.
Тракт также вскоре после правой отворотки на Малые Лужки М7 дает изгиб вправо. А почему? А потому что прямо уходила дорога на Муром. Сейчас развилка уже не существует и поворачивать там некуда.
После некоторых маневров мы все же свернули на прежний тракт. Вот этот кадр сделан уже с дороги на Муром, я оглянулась в сторону Гороховца. Видно, как красный фургончик едет в сторону Москвы.
Судя по карте 1850 года, муромский тракт здесь был прямой как стрела и имел обсадку березами. Если присмотреться к следующему кадру, то я стою на тракте, смотрю в сторону Мурома и мне надо ехать прямо. Эти березы не те самые исторические, то точно их внучки. Словом, по самому тракту в этой части уже не проехать. Но вдоль лесополосы идет полевая грунтовка, и мы воспользовались ею. То есть поехали параллельно тракту, метрах в 10-15 от него.
Когда сорные заросли поредели, мы остановились и решили выйти на сам старый тракт, оглядеться.
Вот я стою посреди тракта, смотрю в сторону Мурома. Видны следы дорожной обсадки, которую, видимо, подновляли в советские годы. Ширина проезжей части тут традиционная – около 25 метров.
В обсадке встречаются погибшие от старости березы – дочки и внучки тех старинных трактовых. Их скелеты делают старый тракт приметнее и страшнее одновременно. Жаль, выжившие, почерневшие и покрытые мхами они не могут говорить – наверняка многое помнят.
По обеим сторонам проезжей части еще видны обязательные для водоотведения рвы. Рыть их заставляли окрестных крестьян. Все было устроено по старой дорожной науке.
Здесь тракт бежал полями, а по сторонам от него стояли владельческие деревеньки. В путеводителе указано следующее:
«… дорога идет по местности довольно волнистой, но открытой, исключая пространства между 4-й, 6-й, 10-й и 11-й верстами, покрытого редким лесом…»
Тут мы решили, что можно таким же манером проехать вдоль тракта, который сам оказался заросшим и непроезжим. Но полевые дороги закружили нас и стали уводить с маршрута. В итоге мы покатались полями и наглядно убедились, как безжалостно время, стирающее следы прежних небольших деревенек, который в этой местности было довольно много, включая отдельно стоящие хуторами господские дома мелких помещиков.
Местами полевые дороги пересекают старинный тракт и его обсадку. Такие разрывы наполняют березовые рощи солнцем, будто дорога радуется, что хоть десяток ее метров иногда слышит шелест колес и скрип подвески.
Более поздней осенью мы даже вернулись на заморочивший нас участок тракта. Нащупали его в лесу перед тем, как тракт выбегал в чистое поле и стремился к деревне Чулково. Вот он, тоже зарос, хотя рвы и ширина дороги еще не затерялись и легко определяются. Если вам сложно понять на фото, то на первом плане уходит вправо и немного вверх ров, далее некоторая возвышенность – сам тракт, за ним будет такой же ров.
Здесь даже березовая обсадка, когда-то обновленная, присутствует. Все же в лесу березы не растут в ряд и вдоль рвов. Стволы покрыты мхами.
Первый живой на сегодняшний день населенный пункт на гороховецко-муромском тракте после самого Гороховца и вросшего в него села Красное – деревенька Чулково. В ней старый тракт выходит из бывших полей, зарастающих молодыми соснами, и вливается в современное автомобильное шоссе.
Селение никогда не было большим, тут не было барского дома, но владельцев, судя по сведениям в каталогах землевладельцев Гороховецкого уезда 1860-х годов, было два.
Первая владелица – «помещица Рагозина». Имени и отчества, к моему удивлению, нет. Предполагаю, что это могла быть вдова, незамужняя дочь или сноха Рагозина Николая Александровича (1805 – 1859) – владимирского губернского предводителя дворянства (1837 – 1838). Этот Рагозин принимал в 1837 году во Владимире цесаревича Александра Николаевича (будущий император Александр II) вместе с его наставником поэтом и художником Василием Жуковским. А его батюшка, будучи в должности владимирского уездного предводителя дворянства и советника Владимирского наместнического правления, в 1798 году лично участвовал в приеме во Владимире императора Павла I. Фамилия Рагозиных имеет немало веточек, но именно Николай Александрович был связан с Гороховецким уездом по службе, был уездным депутатом от гороховецкого дворянства и имел тут землю и крестьянские души.
Второй владелец Чулкова – коллежский секретарь Павел Васильевич Муромцев, который жил помещиком в соседнем сельце Аксакове. Судя по чину, Муромцев был гражданским чиновником, но службой увлечен не был – 10 класс в зрелом возрасте был невысоким результатом карьеры. Очевидно, жизнь помещиком привлекала его больше. Кстати, владелицей близлежащей Карповки была его дочь Елизавета Павловна Муромцева.
А вот немного кадров из осенней деревеньки Чулковой, как писали раньше. Путники тут проезжали без остановки. Еще немного – и первая почтовая станция.
Тракт из Чулкова выбегает в сторону железнодорожного переезда, как и современное автошоссе. Да, я тоже удивилась, увидев на карте 1859 года железную дорогу, переезд и станцию Чулково 4 класса, которые появились в 1862 году. Оказалось, что 1859 год – год съемки данных картографами генерала Александра Менде, а вот выполнялась работа уже в 1860-х, поэтому актуализация в виде железной дороги присутствует. А раз такое дело, то и мы решили заехать на станцию.
Что такое «станция 4 класса»? Деление станций на классы было обусловлено техническими возможностями станции и комфортом для пассажиров. Станции 1 класса отстояли друг от друга примерно на 160 км, станции 2, 3, 4 класса — на 80, 40 и 20 км соответственно.
Станции 1 класса были самыми большими. Там были паровозные депо, куда приписывались паровозы, где они ремонтировались и обслуживались. Здание вокзала было самым крупным и длинным, в нем были комфортные залы ожидания, ресторан. На этих станциях останавливались все поезда — для смены локомотивов. Пока отгоняли прежний паровоз и заправляли свеженький, разводили пары, цепляли состав, пассажиры успевали пообедать в вокзальном ресторане и погулять по перрону. Башни для воды располагались в ремонтной зоне станций. А рядом с такой станцией были типовые дома, в которых жили станционные бригады с семьями.
На станциях 2 класса паровоз меняли только у грузовых поездов. Круговое депо обычно было с поворачивающейся площадкой. Там паровоз при необходимости разворачивали, экипировали водой и топливом, и после короткого отдыха бригады отправляли дальше по маршруту или обратно, если станция была конечной.
Станции 3 класса не имели депо. Кроме небольшого здания вокзала с одним залом ожидания на станциях строили два здания друг против друга по обеим сторонам путей. В одном из этих зданий был водяной бак для заправки паровозов, а в другом — отстойник для резервного паровоза и тёплое помещение для персонала и паровозной бригады.
А вот на станциях 4 класса, какой и была станция «Чулково» паровоз просто дозаправляли водой — ёмкости для неё были в обоих станционных зданиях. Резервного паровоза не держали. Железная дорога была двухколейной, и каждая башня обслуживала свой путь. Здание станции было самым маленьким и скромным, имелись два перрона.
Старинного вида станции на фото я не нашла, но сейчас «Чулково» смотрится максимально аскетично. Заправиться водой негде не только паровозу, но и пассажиру.
На карте тех лет поселка вокруг станции не обозначено. Рядом было только оставленное нами позади Чулково и маленькая Карповка Муромцевых с господским домом на склоне к речке Важне. Дом не сохранился, но местная дубрава, тропинки прекрасны. Думаю, что летом барышня Елизавета Павловна могла проводить тут прекрасные дни.
Но вернемся к железнодорожному переезду. От него дальше современная автодорога бежит прямо по следам старого тракта.
Следующий живой населенный пункт на тракте – деревня Ескино. Искала владельцев деревеньки в те годы в разных источниках. В перечне дел и описей по имениям и земле Владимирской губернии 1850 -1860-х упоминается помещица Маслова – без инициалов и прочих обстоятельств. Дворянская фамилия Масловых присутствует в шести губерниях, но во Владимирской губернии с привязкой именно к Гороховецкому уезду упоминается только Екатерина Николаевна Маслова. Была ли она владелицей Ескино – неизвестно.
От Ескина современная автодорога продолжает повторять старинный тракт и быстренько добирается до деревни Внуково, которое на карте Менде обозначено как «Мнуково» – опечатки на карте случались. Деревенька небольшая, а владелиц в справочнике от 1861 года три: помещицы Романова, Арбузова и Чагина. Прямо женское сообщество. Обычно так получалось, если три сестры получали доли селения в наследство или приданое, но числились уже под фамилиями своих мужей. Я не нашла информацию, что случай с Внуково-Мнуково именно такой. Инициалов нет, поэтому вновь загадка, ответ на которую лежит в архивах. Но я немного покопалась в этих славных семействах в целом.
Арбузовых в алфавитном списке дворянских родов Владимирской губернии не так уж много. Есть титулярный советник Арбузов Матвей Иванович, который в 1812 году в Судогодском уезде купил сельцо Тимирево у Анастасии Федоровны Грибоедовой – матушки автора «Горе от ума» Александра Грибоедова. В 1821 – 1829 годах этот же Арбузов уже коллежский асессор и служил секретарем дворянства Владимирской губернии, советником губернского правления. Возможно, что в 1831 году Муромским уездным казначеем 9 класса был, видимо, его родственник Василий Иванович Арбузов. У него был сын – подпоручик Павел Васильевич, служивший в Ладожском пехотном полку и вышедший в отставку в 1825 году. В 1830 – 1832 годах был судогодским уездным депутатом. Кто из них имел землю и крестьян в Гороховецком уезде, в открытых источниках не значится.
Чагиных во Владимирской губернии тоже немного. Губернский секретарь в 1844 году – Михаил Иванович Чагин (1796 – ?), женатый на Анне Александровне урожденной Челищевой. Их сын владимирский помещик, подполковник Александр Михайлович (15.10.1835 – после 1889) был женат дважды: сначала на Екатерине Ивановне Лоскутовой, а потом на дочери коллежского советника Марии Григорьевне Слезкиной. Его брат тоже был владимирским помещиком – инженер Николай Михайлович (1839 – 1909), женатый на Серафиме Алексеевне Соколовой. Была еще младшая сестра Наталья Михайловна (1843- ?), которая видимо осталась девицей. Владел ли кто из обозначенных дам долей во Внукове – неясно.
А вот помещицу Романову вычислить почти получилось – была такая и точно имела отношение к Гороховецкому уезду. Все началось с Романова Михаила Петровича (1789 – 1858), который родился в далеком Архангельске, служил сначала в Углицком полку, но потом в чине прапорщика был в начале 1812 года переведён адъютантом в Одесский пехотный полк. Весь период Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813 – 1814 годов Романов служил в действующей армии. Михаил Петрович сражался героически, был дважды серьезно ранен: в грудь картечью в Бородинской битве 26 августа и в шею навылет в сражении при Малоярославце. После лечения возвращался в строй. В 1814 году вошел с русскими войсками в Париж. И всюду с собой он носил записную книжку – узкую, карманного формата в бордовом кожаном переплете с серебряным орнаментальным тиснением и в чехле. Романов кратко записывал все, что происходило с ним на войне – сражения, гибель товарищей, ранения. Под это у него ушло 20 страниц. Еще 35 страниц он исписал уже в мирной жизни частными заметками и даже немного стихами. Сейчас записная книжка находится в фондах в фондах Государственного исторического музея.
В возрасте 29 лет в 1819 году Михаил Петрович вышел в отставку в звании подполковника и поселился с матерью Настасьей Степановной (1769 – 1833) в Гороховце – судя по всему, у супруги Надежды Федоровны. Ее девичья фамилия неизвестна, но она владела землей и крестьянами в Гороховецком уезде – например, в Гашкиной пустыни, в Овинищах и еще в ряде мест. Внуково не перечисляется, но и исключать его не стоит.
Романов продолжил служить. В 1821 году губернским дворянством был избран на должность уездного исправника и возглавил местное полицейское управление. В 1824 году избран уездным судьей, в 1830 году переизбран. Осенью 1830 года во время эпидемии холеры Михаил Петрович целых два месяца был смотрителем обсервационной карантинной заставы в деревне Овнищи. Ну, вы помните, как Пушкин метался по тракту в Нижегородской губернии и не мог выехать в Москву из-за такой же заставы. В 1831 году Романов был определен чиновником особых поручений. В 1833 году Михаил Петрович снова избран на должность уездного исправника.
Наградами начальство столь достойного человека не обходило. А вот жизнь его не назвать легкой. Романовы схоронили пятерых детей: Александра (1822 г), Фаину (1823 г), Прасковью (1825 г), Анну (1827 г), Клавдию (1830 г). Из оставшихся в живых – сын 1835 года рождения. Ранения давали о себе знать, Романов последние 20 лет своей жизни тяжело болел. Он скончался в марте 1858 года и был похоронен в Николаевском мужском монастыре Гороховца у алтаря зимней Николаевской церкви в одной могиле с матерью и внуком, рядом с детьми-младенцами. Вдова Надежда Федоровна пережила мужа всего на год и упокоилась в том же монастыре. Учитывая, как медленно происходила актуализация данных для всех справочников, эта Романова могла еще числиться владелицей деревни Внуковой.
Деревенька, судя по всему, была небедной и даже весьма зажиточной – старые дома в ней большие.
Затем тракт выбегает в сторону деревни Дуброво. И в старину, и сейчас это расстояние совсем небольшое. По сути, два населенных пункта на старой карте отделяла друг от друга речка Илинда.
Сейчас ничего не поменялось – Илинда так и течет между Внуково и Дуброво. Название реки трактуется как «безлюдная, пустынная», что в целом соответствует действительности. На 22-километровой Илинде практически нет населенных пунктов, река течет заболоченными лесами. Сейчас на въезде в Дуброво деревянный мост заменен обычным путепроводом, река течет в трубе.
Сразу за мостом по правую руку была почтовая станция. Мы проехали от Гороховца 24 версты, а справочник добавляет, что грунт на этом отрезке был «иловатый и твердый». Сейчас на месте станции обычный сельский дом, а прежние службы, вытянутые вдоль речки, превратились в целую улицу, выходящую огородами к реке.
Деревня Дуброво принадлежала предводителю (1830 – 1832 годы) Гороховецкого дворянства, штабс-капитану гвардии, а позже тайному советнику Батурину Дмитрию Ивановичу (1798 – 1876). Батурин в Гороховецком уезде жил в собственной усадьбе в сельце Клоково (не сохранилось), давал званые обеды, увлекался охотой и слыл настоящим барином.
Потом он покинул гороховецкую землю и служил сначала вятским вице-губернатором, а потом воронежским. Именно он читал в Вятке письма ссыльного автора повестей и чиновника Михаила Евграфовича Салтыкова, который там же, в Вятке, выбрал себе псевдоним «Щедрин». Якобы вятский вице-губернатор Дмитрий Иванович вспоминал, что незаметно распечатывать конверт ему не всегда удавалось. В итоге додумались размачивать клей специальной жидкостью. Письма, правда, теряли свежий вид, но зато дело пошло быстро, а изобретатель был даже повышен в чине. Литературоведы считают, что Салтыков-Щедрин потом использовал образ Батурина в создании чиновников в своих произведениях.
У Батурина было большое семейство, на детей даже небольших записывались доли в имуществе. В Гороховецком уезде дети Батурина Николай, Александр, Дмитрий, Ипполит, Владимир Анатолий, Константин Дмитриевичи числились помещиками. Нашла портрет только одного – герольдмейстера Департамента герольдии Правительствующего Сената, обер-прокурора Межевого департамента Правительствующего Сената, камергера, тайного советника, сенатора Анатолия Дмитриевича Батурина (1835 – 1906). Жил он по месту службы в Санкт-Петербурге, в Свечном переулке. Был женат дважды, имел семерых детей, но практически всех их схоронил при жизни – остались только две дочери и внуки. Вряд ли он бывал в Дуброво или других селениях, оставшихся ему по разделу с папенькой и братьями.
Правда, нашлись следы его сына – Дмитрия Анатольевича Батурина (1861 – 1905), который окончил юнкерское училище, служил в Смоленском драгунском полку, затем — в казачьем полку. Участвовал в русско-японской войне, скончался в 1905 году от тифа. Был женат на Ольге Александровне, урождённой Скорняковой-Писаревой. В семье был сын – полный тезка своего деда-сенатора Анатолий Дмитриевич Батурин (1888 – 1934). Тот родился в Санкт-Петербурге, четыре года обучался в кадетском корпусе, окончил Санкт-Петербургский университет. И еще до революции оказался на Дальнем Востоке – в мае 1914 года был зачислен в состав Баргузинской экспедиции Департамента земледелия. Он был самым младшим участником экспедиции, но был человеком исключительно ответственно относящимся к порученному делу, способным к самостоятельной работе в тяжелых полевых условиях и имевшим навыки промысловой охоты.
В 1916 году Батурин был назначен в состав Камчатской экспедиции по исследованию соболиного промысла. Работал в Управлении рыбными и морскими звериными промыслами Дальнего Востока, с 1923 года – в Дальневосточном краевом управление рыболовства и охоты и государственной рыбной и пушной промышленности («Дальрыбохота»). В 1922 году Батурин принимал участие в Первом съезде по изучению Уссурийского края в естественно-историческом отношении. Работал над проектом Временного положения об условиях и порядке использования островов Дальнего Востока для промышленного звероводства для Наркомата внешней торговли СССР. В 1924 – 1926 гг. Батурин возглавил большую научно-промысловую экспедицию на Шантарские острова.
Затем Батурин приехал в советскую Москву, где работал во ВНИИ пушного-мехового и охотпромыслового хозяйства Наркомвнешторга СССР. Там он был арестован и этапирован в Хабаровск, где его осудили по ложному обвинению и расстреляли. Реабилитирован в 1956 году.
Вот такие интересные судьбы со здешними корнями. Учился ли охоте Батурин-внук в гороховецких имениях своего деда и прадеда – неизвестно. Но охотоведом он был прекрасным. Кстати, именно по результатам той экспедиции 1914 года в России в 1916 году появился первый государственный заповедник России – Баргузинский соболиный.
А мы продолжаем ехать по старому тракту. От Дуброво, согласно путевым описаниям, начиналась лошадиная мука – песчаный грунт.
«Дорога идет по местности ровной, на половину поросшей редким лесом и кустарником… Дорогу пересекает река Суровеш: на ней построены 3 моста, в 15 сажень длины. Весною они разбираются и переправа в продолжении двух недель производится на пароме, через полую воду в 1 ¼ вер. ширины: за рекою сделана гать в 450 сажен длины», – сообщается в справочнике.
Сейчас местность покрылась лесом. Тракт выбегает из Дуброво к мостам через Суворощь практически также, как и современная автодорога, повторяя все старого пути изгибы.
Мост через Суворощь (ударение на первый слог) автомобили проскакивают менее, чем за минуту. И мало, кто знает, что местечко это необычное и даже сакральное.
Суворощь – правый и последний перед впадением в Оку приток реки Клязьмы. Длина реки 126 км, она очень извилиста, а ее течение такое тихое, что только направление листьев водорослей выдает его направление. Течет Суворощь по карстовой зоне Владимирской аномалии, заполняя множество подводных пещер, образуя озера и делаясь то узкой, то широкой.
Интересно ее название. В некоторых старых текстах встречается «Суровеш». В России немало названий, начинающихся с «су». Обычно в трактовках краеведы приходят к тюркскому толкованию слова «су» как «вода», что в случае с рекой просто идеально. Но есть русская приставка «су-» в значении «проявление, признак, примесь» – например, сумерки (проявление мрака), супесь (примесь песка), супротивный (с непокорностью). А вот дальше, словечко тоже наше, хотя течет река по земле между мирами муромы и мери. Встретившееся мне «-ровеш» – думаю, продукт чередования слогов и произнесения неместными авторами путевых записок. А вот зафиксированное в современном прочтении «-ворощь» отдельно без «су» тоже встречается. Причем именно во Владимирской губернии – извилистая малая речка Ворша. Есть и словечко «воршать» – двигать, поворачивать. Родственные словечки «ворота», «воротник», «ворочать». Может, Суворощь – «с поворотами», извилистая»? Посмотрите на карту – она именно такая. Как чья-то кардиограмма среди леса.
Место современной переправы через Суворощь – древнее. На картах минувших веков переправа была тут же. Здесь Суворощь словно выходит показать себя среди чуть окрепших берегов и вновь уходит в лесные болота и дебри. Видимо, сделать переправу в другом месте не давали карсты и заболоченность, поэтому дорога всегда шла здесь. В таких узких местах бывало всякое – и нападение дорожных грабителей, и сбор платы, и разграничение земель. А еще давайте не забывать, что мост в фольклоре – место нечистое, страшное, переход между мирами.
Сейчас этот переход мы пролетаем за минутку, вздохнув, что была вроде на знаке какая-то речка, а через окно автомобиля ее почти не видно. Останавливаются там только рыбаки, бросают машины и уходят по берегам ловить самую суворощскую рыбу – щуку. Ее стратегия неизменна во все века – стоять между водной травы и ждать зазевавшегося окунька, чтобы схватить его.
И мы остановились посмотреть на это место. Тут всегда, видимо, быть трем мостам – по одному едем, в стороне стоит советский бетонный и внизу видны еще деревянные сваи старинного моста.
Крутят омуты слабого течения, колышится подводная поросль, которая делается видна на солнце, прошивающем мутноватую воду лесной реки….
Тракт бежит дальше.
Следующий населенный пункт на тракте – деревня Зыково. Сейчас дорога уже идет стороной, а Зыково осталось, видимо, дачной деревенькой без асфальта и совсем забыло, что раньше шли через нее обозы, летели почтовые тройки и нарочные.
Тракт тут стал похож на простой проселок.
А в самом селении на старинной дороге вообще стоит дом. Интересно, что в старину дома на прежних дорогах не ставили – примета была недобрая. Мол, счастье и достаток уедут, держаться не будут. Но современные люди отбрасывают старые предрассудки.
Принадлежала деревня Зыкова и соседняя, лежащая вне тракта деревня Просье помещице Олив. Заметьте, опять владелица дама. Русская помещица с французской фамилией? Да, именно так. Там интересная история. Жаль, портретов самой героини нет.
Дворяне Олив были родом из французской Бретани. Семья еле пережила революцию 1789 года и в страхе за свои жизни бежала в Америку. Там и родился Вильгельм Олив (1795–1854), который позже вернулся на свою родину и даже получил там образование – закончил престижную военную Сен-Сирскую школу. Служил в королевской гвардии, в 1812 году был участником наполеоновского похода на Россию, даже вступил в Москву в составе французской армии. Через три года сопровождал императора Франции Людовика XVIII во время его ссылки в Гент. А потом где-то в Европе Олив познакомился с братом российского императора великим князем Константином Павловичем, и тот уговорил его поступить на русскую службу. Олив был восхищен российской армией, с которой познакомился в провальном наполеоновском походе, и не отказался. Так Олив стал адъютантом Константина Павловича, 10 лет служил ему и пользовался особым его доверием.
Чтобы составить счастье и радость своего верного офицера, великий князь выхлопотал ему благосклонность семьи Щербининых. Так Вильгельм Николаевич Олив в том же 1825-м венчался с 19-летней дочерью подполковника Сергея Александровича Щербинина Софьей Сергеевной (1806 – 1883), за которой было дано богатое приданое землей и крестьянскими душами. Ее прадед действительный статский советник Андрей Григорьевич Щербинин за военную и прочую службу получил наделы в разных губерниях, включая владимирские и муромские земли. Вот по отцовской линии и отошло, видимо, Сонечке в приданое. Кстати, почему-то не нашла фамилию Щербининых в списке дворянских родов Владимирской губернии.
У Софьи Сергеевны по отцу были весьма известные родственники. Например, один из командиров партизанского движения в Отечественной войне, поэт и гусар до кончика усов Денис Васильевич Давыдов (1784 – 1839) приходился ей четвероюродным братом. Матушка бесстрашного партизана Елена Евдокимовна урожденная Щербинина была троюродной сестрой отца.
И даже легендарный генерал, покоривший Кавказ Алексей Петрович Ермолов (1777 – 1861) тоже был ей четвероюродным, вот Денису Давыдову – двоюродным кузеном. Словом, семья славная, и француз Олив должен был держать марку.
В 1828 году Олив ушел в отставку и уехал с семьей в Крым, где приобрел имение Камыш-Бурун, «управлял поместьем и крестьянами с умом и справно», принял подданство и оставил о себе добрую память как о предводителе Таврического губернского дворянства. Софья Сергеевна Олив здоровьем отличалась завидным и родила мужу девятерых детей: четырех сыновей и пятерых дочерей. В этих деревнях на муромско-гороховецком тракте они вряд ли бывали.
Упомяну лишь ради вашего любопытства внучку Софьи Сергеевны – дочь ее старшего сына Константина Вильгельмовича Олив от брака с уроженкой Таврической губернии купеческой дочерью Марией Ивановной Кузнецовой. Внучку звали Мария, но в воспоминаниях она осталась Марой. Сестра ее матери была женой Федора Ивановича Мамонтова (брата Саввы Ивановича Мамонтова). Поэтому Мара Олив очень быстро оказалась в обществе богачей и людей от искусства.
В момент знакомства с художником Михаилом Врубелем Маре было 19 лет. Врубель сильно увлекся девушкой и написал сестре в письме о ней:
«Она только темная шатенка с карими глазами; но и волосы, и глаза кажутся черными-черными рядом с матово бледным, чистым, как бы точеным лицом. Она небольшого роста… носик очень изящной работы, с горбинкой, напоминает лисичку. Все впечатление овального личика с маленьким подбородком и слегка приподнятыми внешними углами глаз напоминает тонкую загадочность не без злинки – сфинксов. Но я несколько раз видел, как эти глаза смотрели просто-просто и мягко, как у телушки».
В 1890 году Врубель даже хотел жениться на Маре Олив, но его положение не позволило. В 1895 году Мара вышла замуж за племянника Саввы Мамонтова Юрия Анатольевича (1871–1907). Тогда художник Серов и написал портрет молодой счастливой Мары.
Хотя мне больше нравится более поздний портрет Мары кисти Ильи Репина. Судьба у нее была удивительная и достойная романа или фильма – почитайте в сети.
На момент составления справочника имений Владимирской губернии в 1861 году владелицей Зыкова и соседнего Просье (изначально Пёсье) была овдовевшая в 1854 году Софья Сергеевна Олив, урожденная Щербинина – бабушка красотки с картин великих русских художников.
Из Зыкова через Першино была полевая дорога в довольно крупное тогда и сейчас село Фоминки. Почитайте и по возможности остановитесь там погулять по прежнему усадебному парку с аллеями, увидеть старое пожарное депо, которое до сих пор несет свою службу.
А вот тракт из Зыкова шел в сельцо Заозерье, которое принадлежало помещикам Масловым. Спутниковые снимки показывают следы тракта в лесу, но дорога там не накатанная. Поэтому мы доехали по современной автодороге до Фоминок, откуда и свернули в сельцо Заозерье.
Вообще обозначение «сельцо» говорило о том, что помещики имеют в селении дом и двор, живут там. Чья была усадьба из Масловых? Неужели той же помещицы, что и деревня Ескина, которую мы уже проехали? В объявлениях о реализации имущества должников периода 1847 – 1867 годов упоминаются малолетние Масловы Митрофан, Варвара и Николай Николаевичи, чьи имения в Гороховецком и Вязниковском уездах должны были уйти с молотка. Видимо, за долги родителей.
Удивляться нам пришлось прямо с поворота на Заозерье. Идеальный асфальт, а в селе даже с тротуарами и ливневкой. В городе-то не всегда такое увидишь. При том, что в Заозерье по переписи 2021 года было всего 5 постоянных жителей. Зато летом там немало дачников.
Вот так бежит тракт со стороны Гороховца в Заозерье.
А вот он идет по Заозерью по улице Озерной, одетый в самый прекрасный асфальт, который мы только встретили на своем пути в той поездке.
На улице дома стоят окнами на озеро Кривцово.
Водоем довольно большой. По сравнению с картой середины позапрошлого века он даже увеличился и обзавелся островом. Мы застали на озере двух рыбаков – мужика и цаплю. Видно, что раньше у воды ставили баньки, но потом хозяйство на берегах забросили.
Правда асфальтовая роскошь идет по тракту не во всем Заозерье. На выходе в сторону Мурома уже с перекрестка начинается обычная сельская улочка, о которой и не кажешь, что там шла дорога. Поросшие травой тропки, колодец, вольно расставленные заборчики. Зато дача хороша.
Где именно в Заозерье был барский дом, по карте не понять. На карте Менде этого обозначения нет.
Из Заозерья старый тракт шел полями на сельцо Свято. Сейчас эти поля активно зарастают березняком и травами в рост человека. Кстати, заметила, что после переправы через реку Суворощь мы ехали по тракту от воды до воды – озера или реки. Озера тут стремятся к круглой форме – очевидно, рождались от карстовых провалов. Муромская земля крепко держалась за самое переменчивое – воду. О почитании в Муромском уезде водных источников можно почитать тут.
Село Свято теперь не стоит на дороге, хотя осталось совсем рядом с проезжей частью.
Село небольшое и живет в основном дачниками. Но непонятного в нем немало.
Во-первых, если будете искать что-то об истории этого места, то первым делом наткнетесь на историю монастыря, что в принципе логично, если мыслить штампами. Мол, стояла на озере Святом в Гороховецком уезде Святоезерская пустынь с церковью в честь Иверской иконы Божией Матери и с приделом в честь преподобного Афанасия Афонского. На картах этих мест монастыря я не видела. Поэтому полезла искать описание обители у знатоков. Нашла вот это: «К северу от реки Клязьмы… большое торговое село Нижний Ландех расположено за озером к северо-востоку от монастыря в 12 верстах». Стало понятно, что тут на тракте никакого монастыря не было – обитель стояла на территории современной Ивановской области около сел Мугреево и Нижний Ландех Пестяковского района. Приписывают ее к этой муромской земле только потому, что озеро называется Свято.
Во-вторых, для наименования озера было достаточно просто храма, который тут точно был, но место тоже нигде не обозначено. Правда, ресурс Соборы.ру определяет положение церкви по правую руку на выезде по тракту в сторону Мурома, очевидно при кладбище. Писцовые книги 1628 – 1630 годов сообщают, что «за муромцем Иваном Сергеевым Осорьиным сельцо, что была пустошь, Свято на озере; здесь место церковное, что была церковь Архистратига Михаила, стараго запустения; пашни церковной поросло большим лесом по 15 четв. в поле; в сельце двор помещиков и 3 двора крестьянских». В 1819 – 1829 годах вместо ветхой деревянной церкви на средства помещика был построен каменный храм, а в 1863 – 1864 годах трапезная храма была расширена. Престолов в храме три: в холодном во имя Архистратига Михаила, в трапезе теплой в честь Смоленской иконы Божией Матери и Св. Николая Чудотворца.
В-третьих, тут интерсная череда помещиков. В начале 17 века сельцо принадлежало Ивану Сергеевичу Осорьину из Мурома. Помещик в сельце сам держал двор. В первой трети 19 века
Помещиком и храмостроителем назван уже Муромцев. А вот в перечне от 1860 года владелицей села названа уже Ольга Александровна Орлова – хозяйка многих окрестных сел, деревень и земель.
Ольга Александровна Орлова (урожденная Жеребцова) (1806 – 1880) была незаурядной особой, статс-дамой и супругой одного из самых влиятельных вельмож николаевской эпохи Алексея Федоровича Орлова (1786—1861). Ее бабка, чьей полной тезкой она была – известная авантюристка российского и английского двора вместе со своими братьями осуществила заговор против императора Павла Петровича. Сама же барыня Ольга Александровна была домашней девочкой – с детства при маменьке, а жили они больше в Европе, чем в России.
Но вот дальше интересное. В Европе юная Ольга влюбилась в француза Луи Наполеона Огюста Ланна, 2-го герцога де Монтебелло (1801 – 1874) и с 17 лет была помолвлена с ним, носила браслет с портретом суженого. Все ждали свадьбы, но в конце 1825 года мать с дочерью вдруг были вызваны в Россию. Новый император Николай I не одобрил свадебных планов, помолвку разорвали. У него были свои планы на 19-летнюю девицу.
Вскоре девушке и ее матери представили нового жениха – приближенного к императору 39-летнего графа Алексея Федоровича Орлова. Это был славный офицер. Высок, статен, красив и умен. Он был внебрачным сыном Федора «Душки» Орлова – одного из братьев Орловых, которые возвели на трон Екатерину II. Его мать была дочерью владельца шляпной и полотняной фабрики, винного откупщика Михаила Гусятникова. Вот поэтому было важно заякорить его в высшем свете браком с какой-нибудь славной старой фамилией. И тут подвернулась красавица Жеребцова. Как пишут современники, Ольгу особо не спрашивали, а она и не особо сопротивлялась, смолоду проявляя рассудительность и честность. Брак двух умных людей и жертв обстоятельств, несмотря на разницу в годах, оказался счастливым. Ольга Александровна родила мужу троих детей, из которых до взрослого возраста дожили два сына – Николай и Афиноген.
В соседних Фоминках у Орловых была усадьба, которую они вряд ли посещали. Если Орлова и бывала в этих краях, то может и видела скромное село Свято – свидетельств тому нет. Встречается информация, что расширение трапезной в храме было ее распоряжением.
Село Свято порадовало нас чистотой и порядком. Тракт шел по главной основной улице.
Разумеется, мы захотели посмотреть на озеро Свято. Но водоем надежно спрятан за заборами и порядком домов, которые выходят к нему своими огородами. Тропки для общественного доступа приезжий вряд ли найдет. Мы не нашли.
Берега озера не избалованы благоустройством, но обзавелись знатными зарослями. Мы забурились в них, и в итоге, чтобы сделать кадр озера, залазили на автомобиль. Заодно увидели, что некоторые селяне имеют собственные пирсы.
Из Свято тракт бежал через маленькую деревеньку Горловку. Та тоже принадлежала Орловой и сегодня, как и в 1850-м, не знает асфальта. Горловка, видимо, получила свое название за само местечко, на котором стоит – горлышко-перемычка между оврагами.
А вот и любимое солнышко на муромских домах. В советском исполнении, но это ничего не меняет.
Дальше тракт бежал в Татарово – к почтовой станции, до которой от Дуброво мы как бы уже преодолели 25 верст. Правда, последний этот рывок был очень труден для экипажей – местечко сейчас называется «урочище Семь овражков» и даже отмечено на яндекс-картах.
Вот как описывается эта «волнистая местность» в 19 веке: «… дорогу пересекает множество речек и ручейков, впадающих в Оку; на незначительном протяжении, она имеет семь крутых спусков, и подъемов, затрудняющих переезд, почему это место носит название семи овражков».
Автодорога в этом месте не повторяет старого тракта, но даже за рулем современного авто и на асфальтовом шоссе ощущаешь все эти овраги, подъемы и спуски. Представить путника в экипаже да после дождика здесь не получится, не ощутив его отчаяния.
Татарово расположено по левую руку от дороги в Муром. Сворачиваем на его главную трактовую улицу – Центральную. Вот так сейчас выглядит тракт на въезде в Татарово со стороны Горловки.
Татарово весьма примечательное село.
Во-первых, из-за названия. Версий много, но мне нравится только одна. Татары тут не жили, но точно бывали. Татарово расположено на развилке дорог: справа подбегает дорога с Вязников – до них 46 верст, за спиной 51 верста до Гороховца, а впереди – 37 верст до Мурома. Очень удобное местечко на родниках, чтобы стоять лагерем и контролировать тысячелетние дороги, собирать дань или расположить тут двор баскака. Кстати, за день татарская конница преодолевала в среднем 40 верст, так что еще день, еще рывок и войско под стенами Мурома.
Во-вторых, местечко было населено и в раннем неолите, и в эпоху бронзы, и в начале раннего железного века. Село – словно ровесник Мурома, оно практически не прерывало своего существования, о чём свидетельствуют археологи и находки множества разной керамики в огородах.
А в-третьих, Татарово становилось пунктом интереса у современных этнографов и филологов. Говор и словечки муромские, схожие с речью жителей правобережья Оки, привычный для муромы культ воды и не слишком большая тяга к православию. В таком большом селе (в 1859 году – 118 дворов!) храм построили только 1874 году, а после революции разобрали.
В случае с Татаровым не придется рассказывать про помещика – село было государственным. Поэтому расскажем про другое.
Вскоре после въезда в него со стороны Горловки по левую руку был Никольский храм с приделом в честь Флора и Лавра. Посвящения самые народные – любимый крестьянский святой и покровители лошадей. Лошади на муромской земле пользовались почтением с языческих времен – с них делались амулеты, шумящие подвески, а лошадиные захоронения, совместные с человеческими, найдены под Муромом и, видимо, были в традиции этой земли.
Кстати, неподалеку от места, где был прежний сельский храм, стоит вот такая живописная руина из старого кирпича прежней кладки. Сейчас она на чьем-то участке и, может, владельцы снесут ее или попробуют восстановить. Что это было раньше – я не встретила упоминаний. Но в Татарове было три дома причта, а с 1890 года – церковно-приходская школа, в которой в 1898 году было 47 учеников. Школы обычно строили неподалеку от храмов, близко к церкви жил причт.
Вот так выглядит старинный тракт в Татарове.
И даже вот эта дуга трактовой улицы отражена на старой карте.
На озеро Вехня, над которым стоит Татарово, мы заехали уже поздней осенью. В прошлый приезд мы не придали значения, что за селом, стоящим будто на бровке, начинается низина, впадина, а в ней – озеро. Если не смотреть в карту, его и не заметишь. А когда листвы нет, все панорамы прозрачны, озеро видно прямо с улицы.
Правда, ощущение было странным. День был ненастным, серым. А озеро будто светилось изумрудным светом. Решили спуститься к чудесному водоему.
Накатанная грунтовка с очень крутым съездом, чистый берег без мусора, удивительная тишина и зелёное озеро.
Название уже трудно перевести. Земля муромская, вся мурома в нас растворилась, смысла не помним. У соседней мордвы ве – ночь, ня – эта. Но есть версия, что название озера вполне себе русское – как и понятное название села Татарова. Возможно, озеро назвали от старого слова «веха» – примета в пути. Селение на развилке старинных дорог могло быть и само вехой, и озеро его тоже.
Для полного набора к озеру прилагается народный слух, что утонула в озере невеста и с тех пор является в туманную ночь у воды. И славится озеро большим количеством утопленников. Словом, очень милое место.
Как и современная улица, тракт делал этот поворот. В лучах солнца – красота.
Непонятно, где в селе стояла почтовая станция и постоялый двор. Владимирская карта середины 19 века не отражает в Татарове эти заведения, но зато на ней отмечен другой важный пункт, который свидетельствует, что по тракту шли арестанты – этап. Он в Татарове был неподалеку от перекрестка с вязниковской дорогой. При наложении старой и современной карт с поправкой на погрешность получается, что на месте этапа стоят вот эти дома на улице Мира.
А вот тут, если бы мы оглянулись 170 лет назад, мы бы увидели на выезде из Татарова в сторону Мурома множество ветряных мельниц.
Выезд из Татарова был полем – лес вдоль тракта появлялся только через две версты по описаниям. То есть вдоль реки Мотры и за ней.
Мотра – тоже интересная речка. Слово «матыра» имеет значение «егоза, непоседа». Сторонники угро-финского происхождения опираются на основу слова мато – «змей, червь». В принципе, будет справедливо и то и другое – как любая лесная речка Мотра вьется змеей. Сейчас мост через реку бетонный.
Но, как и Суворощь, Мотра еще помнит деревянный.
В сети еще есть фото периода 1965 – 1975 годов с деревянным мостом.
От моста через Мотру тракт забегал в деревню Ольгину или Ольчину, как писали раньше. В описании от 1859 года писалось, что владетельная деревня стояла на проселочном тракте при урочище Лемешки-Рамешки. В Ольгино было всего 25 дворов и 225 жителей. Принадлежала она помещице Ольге Александровне Орловой, урожденной Жеребцовой. Вероятно, отселенные откуда-то крестьяне основали деревню, названную в честь помещицы – такое часто бывало.
Мы в Ольгино въехали, когда солнце уже прошло свой дообеденный путь и начинало клониться к вечеру. Мы никого не встретили в деревне, кроме кошки, но нам Ольгино показалось весьма интересным. Вот так тракт входит теперь в Ольгино.
А вот кошка, которая сопровождала нас по всей деревне.
Наличники тут полны водных знаков, рыбьих хвостов и змеиной символики.
Заметили большой интерес к оформлению уличных дверей, будто подсмотренных в небольшом уездном городке.
К сожалению, Ольгино малолюдно и скоро может пропасть с карт, как то урочище, около которого стоит и которого нет на картах.
Вот так тракт идет по единственной улице деревни.
Дорога выходит в прежние поля, после чего ныряет в лес и идет через неудобные овраги, которые в распутицу превращали дорогу в кошмар. Согласно описания, тракта в старину путники часто сворачивали в деревню Ожегову, предпочитая сделать свой путь на 3 версты длиннее, но безопаснее. Возвращались на тракт незадолго до въезда в деревню Пенза, которую в середине позапрошлого века еще называли Новой Пензой.
Мы выехали из Ольгина и не повернули направо в сторону Мурома, а пересекли проезжую часть и углубились по грунтовке в лес. Заодно увидели, как лес хранит память о тысячелетней дороге. Тут тебе и оплывшие канавы по бокам от проезжей части, и старые черные березы вдоль дороги. Деревья советские, но обсадка у тракта была – это указано в описаниях. А значит, опять березы-внучки тех самых старинных берез.
Удивительно, что тракт еще читается на местности. Мы попробовали проехать по нему, сколько получится. Кстати, остались описания этой дороги. Путники, уставшие от подъемов и спусков, ручьев на тракте и окружающих болот, после Ольгино забирали с тракта левее – в деревню Ожигово, из которой ехали на Новую Пензу, выезжая за версту от нее обратно на тракт. Очевидно, грунтовые дороги между деревнями были менее разбиты, чем тракт. Это увеличивало путь на три версты, но позволяло сохранить экипаж и не надорвать лошадей. Писали, что грунт здесь «сыпучий песок», но спустя 180 лет, так уже не скажешь. Нам показалось, что он довольно глинистый.
Рельеф быстро пошел вниз. Стало сыро. Кругом стояла осока, деревья были покрыты мхами, нас накрыло тучей. Наконец стали попадаться колеи, полные воды. Серый день клонился к сумеркам, и мы решили не испытывать судьбу.
Выбравшись из леса, мы сразу отправились по асфальту в Новую Пеньзю – так называлась нынешняя деревня Пенза, с мягким знаком и «я» на конце. В статистических списках населённых мест по сведениям 1859 года это владельческая деревня, принадлежавшая все той же Ольге Орловой. Местонахождение указано как “при урочище Крутцах” и “на проселочном тракте из Гороховца в Муром”. Тогда там было 18 дворов и 162 жителя. Интересно, что была в окрестностях и Бывшая Пеньзя – урочище в лесах. Уже в 1860-х от нее оставалось несколько деревянных сараев и водяная мельница на реке Мотре при впадении в озеро Большое Моцкое. Очевидно, люди просто захотели переселиться из Большого Болота, как называлась та местность, поближе к тракту. Или помещица так захотела. С собой они взяли и прежнее название своей деревни. «Пеньзя, пенза» – угол, поворот реки. Собственно, и Крутцы, если они были у прежней Пензы – о том же, о крутом повороте. На прежнем месте такое название было оправданным – почти прямой угол между рекой Мотрой и Моцким озером. Места древние, заселены были еще с мезолита, согласно археологическим находкам. На сегодняшнем месте уже ничего не говорит об истоках названия, поэтому школьники собирают на своих экспедициях небылицы от наших современников про «красивый пейзаж».
Нынешняя Пенза никакой красотой не блещет. Разве что удивит шириной улицы. Так это заслуга проходящего здесь тракта. У большого старинного дома каменный сарай.
Выезжая из Пензы в сторону деревни Глебовки мы оказались в лесу. Дорога идет прямо по карте середины позапрошлого века. Ширина колеи, правда, уже не трактовая, и с встречным сложно разъехаться. Но путь тот самый.
Этот лес до Глебовки четко хранит следы тракта.
Глебовка была деревенькой казенной, стояла на безымянном ручье. В 1859 году в ней было всего 13 дворов и 123 жителя. До этого она, как и многие окрестные села принадлежала Борисоглебскому монастырю. Сейчас деревенька жива, стоит уже не на тракте, так как современное автошоссе сместилось к западу. Домики в ней небогатые, но есть интересные. Наличники опять же «водяные».
Из Глебовки тракт выходит также, как и прежде. Пространство ничего не забыло.
Впереди у нас было чуть более 5 верст до последней почтовой станции на этой дороге, если не считать конечную станцию в Муроме – нас ждало древнее легендарное Борисоглебское, как оно прописано на карте. Из леса после Глебовки тракт буквально на 500 метров выпадает на современный асфальт и дальше опять ныряет в лес, чтобы выйти прямо на село. Мы даже проследовали по старому пути. Просека, бегущая к старому сельскому мосту через реку Ушну, еще есть. Но посреди старого тракта выросло предприятие, и потому дорога в лесу глохнет. А еще местные вывозят туда мусор и сваливают его среди сосен.
Поэтому сейчас, чтобы попасть в Борисоглеб, нам пришлось проехать по современному мосту через реку Ушну и свернуть направо, то есть заезжать там, где пару веков назад бы выезжали. Вид на храм Рождества Христова с моста прекрасный.
А почему речка Ушна? Есть мнение, что переводится это название как «свободная» – видимо потому, что течет река уже не лесом, а лугами да кустарником.
Тут хотелось бы немного истории, так как Борисоглеб достоин отдельного рассказа и даже отдельной поездки. Мне особенно нравятся три легенды, которые подчеркивают значимость села.
Первая – о святом страстотерпце, князе Глебе Владимировиче (около 990 – 1015), которому и приписывают основание Борисоглеба. Он был сыном князя-крестителя Руси Владимира Святого и получил во владение Муром. Мурома были язычниками и отказываться от своей веры не планировали. Убивать молодого князя, который не планировал действовать силой, они тоже не хотели. Поэтому посоветовали Глебу Владимировичу если и жить в их земле, то не в их городе. Вот князь якобы и обосновался в 12 поприщах (около 17 км) от Мурома. Правда, в летописях написано более сурово: «…егда приде святый Глеб ко граду Мурому, и ещё тогда невернии быша людие и жестоцы, и не прияша его к себе на княжение, и не крестишася, но сопротивляхуся ему. Он же оттъеха от града 12 поприщ на реку Ишню и тамо пребываше до преставления святаго отца его…».
Вторая легенда о Евдокии – единственной дочери муромских святых покровителей брака князя Петра и жены его Февронии (муромского князя Давида Георгиевича и его супруги Евфросинии). Церковное предание гласит, что в 1228 году в Борисоглебе приняла постриг Евдокия – дочь княжеской четы. Вот это открытие для меня. Всегда думала, что святые не стали родителями, а оказывается была у них дочь. Евдокия была замужем за юрьевским князем Святославом – сыном великого князя Владимирского Всеволода Большое Гнездо. От брака у них был всего один сын – Дмитрий. В монастырь Евдокия собралась еще при жизни мужа и сама, что довольно редкий случай. «Святослав отпусти княгиню свою по свету, всхотевше ей в монастырь, и даст ей наделок мног», – говорится в жизнеописании княгини.
Интересно, что первые достоверные сведения о Борисоглебском монастыре встречаются Никоновской и Новгородской летописях и датированы только первой половиной XIV века. На рубеже XVI—XVII веков монастырь был одарён новыми землями, и теперь его владения простирались более чем на двадцать пять вёрст — некоторые историки связывают этот факт с родственными отношениями владельцев села бояр Борисовых и Бориса Годунова. В XVII веке на месте древних деревянных храмов были построены каменные церкви – Рождественская (1648), Вознесенская (около 1681) и Никольская (1699).
Сейчас осталась только Рождественская. Ее и видно с автомобильного моста. Она не похожа на каменные храмы Мурома. Видимо, церковь возводили зодчие иной архитектурной школы. Неровные очертания закомар, скупая отделка фасадов – возможно, работала одна из рядовых северных артелей, не отличавшаяся высоким профессионализмом. Что касается колокольни Рождественской церкви, то она, видимо, является строением более позднего времени, чем сам храм. В ее возведении принимали участие мастера, знакомые с муромской архитектурой.
В мае 1719 года обитель пострадала от сильного пожара. Её даже пытались объединить с Муромским Благовещенским монастырём, но жители Мурома были против. По указу Екатерины II он попал в число упразднённых с 1765 года.
Мы въехали в село там, где был выезд, и отправились к месту старой переправы. Сейчас тут железный мост, а раньше был деревянный на сваях. Остались сведения, что «весною Ушна разливается от напора вод из Оки, и тогда недели две ходит бревенчатый плот, а иногда завозня». Вот тут ехали путники в Муром.
Вид с моста красивый!
Сейчас мост чисто пешеходный.
От моста подъем на коренной берег – в село. Сейчас дома стоят и вдоль спуска. Были в этом месте в разные дни, поэтому не удивляйтесь.
Особо примечательных стариной домов в селе мы не увидели. Улица не широка. Но где-то тут в складках времени спрятался постоялый двор. Монастырь был упразднен, а храму держать большой двор для путников было наверняка дорого.
В конце XIX века в селе 198 дворов и 1121 души обоего пола. Было открыто церковно-приходское училище, в котором на год переписи учились 48 мальчиков. Крестьяне занимались сельским хозяйством и рыболовством. В селе 2 овчино-выделочных заведения, шерстобойное, кузнечное, 5 ткацких светелок, кирпичный завод и всего один постоялый двор. Мужики ходят бурлаками в отхожий промысел. Близ села водяная мукомольная мельница.
Так мы выехали из Борисоглеба. До Мурома осталось 16 верст. Далее по тракту было село Чаадаево, до которого тракт шел местностью ровной и открытой. Через село старая дорога бежит как улица Муромская, что логично.
В конце XIX века здесь было 296 дворов и 1924 души обоего пола. Крестьяне занимались земледелием. В селе Волостное правление, земское училище с 50 мальчиками, 4 овчино-выделочных заведения, шерстобойное, 2 красильных и 4 ткацких светелки, кузнечное заведение для различных изделий и простая кузница. Две ветряных мукомольных мельницы, три маслобойни с ветряным двигателем. Для отхожего промысла жители Чаадаева отправлялись в Астрахань на рыбные ватаги.
Сведения о Чаадаевской церкви весьма скудны. Известно, что в XVI веке Чаадаево приложено было в имущество Троице-Сергиева монастыря. В писцовых книгах Троицких вотчин за 1593 – 1594 годы значится «в селе церковь Рождества Пресвятой Богородицы, строение монастырское и приходских людей, при церкви поп Павел Иванов, вдовый поп Димитрий Яковлев, пономарь Мартемьянов и просвирница Соломонида…» Но видимо, пришло все в ветхость. В 1804 году вместо нее стали строить каменный храм. Главный храм окончательно отстроен и освящен в 1814 году. Престолов в этом храме два: главный – в честь Рождества Пресвятой Богородицы, в трапезе теплой – во имя преподобного Сергия Радонежского – память была сохранена.
Помещика в селе не было – оно было экономического ведомства. До Мурома нам оставалось 11 верст. И если бы мы ехали в экипаже, то впереди нас ждал бы песчаный спуск к реке Выжге, а потом еще один перепад высот с крутым подъемом. Отсюда уже видна Ока.
Современные вантовые мосты через Оку – ажурное украшение пространства.
После ныряний по песчаным приокским балкам тракт бежал мимо слобод Дмитриевской и Якиманской – впереди был златоглавый Муром. Православный город, который не может забыть своей другой истории, упрямо режет солярные символы на домах и хранит в тысячелетних песках свой народ, чье убранство еще звенит бронзовыми утиными лапками.
Старый тракт между Гороховцом и Муромом потерял прежние очертания, но упрямо держит свои направления. Еще стоят в реках со странными названиями сваи старых мостов, еще не сомкнулись березовые леса над невидимыми глазу сонными обозами, летящими тройками и крадущимися старой военной сакмой конными отрядами. Места постоялых дворов расположены так, будто это не ночлег усталым путникам и лошадям, а наблюдательные пункты. Все это можно увидеть самим, а можно думать об этом, наматывая серый асфальт на шины современного авто.
